Много думать можно над Офелией Вертинской. Этот её переход в безумие — вначале после пьесы, когда отец бросает её, и когда хоронят Полония — с поднятыми к лицу руками, с таким странным выражением… будто она задыхается. Или тонет? Конечно, тонет. То, как она шарахается от Гамлета — ещё в самой первой, бессловесной их сцене. Бояться настолько может лишь человек, уже видевший насилие; не потому ли она так покорна брату и отцу? А ещё есть Клавдий, в сцене спектакля повторяющий движение сценического Луциана: правая рука его вливает яд из невидимого пузырька в невидимое королевское ухо. И Розенкранц, в «сцене с флейтой» стоящий позади принца, и медленно опускающий руки по мере того, как их с Гильденстерном положение становится всё более и более определённым: принц произносит «но играть на мне нельзя!», и ладонь Розенкранца накрывает эфес шпаги. И много других деталей, которые рассматриваешь, когда любовь к выходит на финишную прямую.
Ну, я не совсем поняла, но получилось как-то так.