Она возникла перед взглядом Алексея как-то вечером, в час бешеного приступа его боли. Это уж потом узнал Пряхин, что работает тетя Груня не санитаркой, не медсестрой, а вахтершей. Сидит при входе, а после смены обходит палаты госпиталя, чтобы кому водички подать, кому подоткнуть одеяльце, хотя никто ее об этом не просил. Только разве надо просить, когда война, когда люди нуждаются в сострадании больше, чем в хлебе? И неграмотная старуха бродила вечерами между коек, взбивала подушки и приговаривала какие-то словечки, то ли сказку какую волшебную рассказывала.
После дежурства усаживалась тетя Груня на табурет возле Алексея, смачивала уголком полотенца его губы и подносила водички. Все время гладила она его холодную, неживую руку и приговаривала, не жалея слов, мягких, как хорошая повязка из марли.
Добилась-таки своего. Рука порозовела, стала теплой, и однажды Пряхин посмотрел на тетю Груню и заплакал. И она заплакала тоже. Знала тетя Груня, что теперь выживет этот солдат, потому что боль свою победил.
Она возникла перед взглядом Алексея как-то вечером, в час бешеного приступа его боли. Это уж потом узнал Пряхин, что работает тетя Груня не санитаркой, не медсестрой, а вахтершей. Сидит при входе, а после смены обходит палаты госпиталя, чтобы кому водички подать, кому подоткнуть одеяльце, хотя никто ее об этом не просил. Только разве надо просить, когда война, когда люди нуждаются в сострадании больше, чем в хлебе? И неграмотная старуха бродила вечерами между коек, взбивала подушки и приговаривала какие-то словечки, то ли сказку какую волшебную рассказывала.
После дежурства усаживалась тетя Груня на табурет возле Алексея, смачивала уголком полотенца его губы и подносила водички. Все время гладила она его холодную, неживую руку и приговаривала, не жалея слов, мягких, как хорошая повязка из марли.
Добилась-таки своего. Рука порозовела, стала теплой, и однажды Пряхин посмотрел на тетю Груню и заплакал. И она заплакала тоже. Знала тетя Груня, что теперь выживет этот солдат, потому что боль свою победил.