Конец февраля. Село Качки, занесённое снегом, оттаивает понемногу под дыханием мягкого южного ветра. С соломенных крыш, одетых в стеклянную белую броню сбегает по сосулькам вода. По небу несутся светло-желтоватые клочья в сыром воздухе, уже пахнет весной.
За селом возле водяной мельницы стоит несколько подвод. Из мельницы доносится непонятный разговор. Двое односельчан: один в сивой шапке, а другой в картузе, сидят равнодушно на завалинке и молча следят, как из проруба вырывается с шумом пенящаяся вода, и медленно вращает колесо, дробясь на противоположном конце его в целый дождь радужных сверкающих капель.
У самой двери, облокотясь о косяк, стоит, подперши рукой голову, не молодая уже, но сохранившая остатки прежней красоты женщина. Нужда и горе положили на лице её печать покорности.
Конец февраля. Село Качки, занесённое снегом, оттаивает понемногу под дыханием мягкого южного ветра. С соломенных крыш, одетых в стеклянную белую броню сбегает по сосулькам вода. По небу несутся светло-желтоватые клочья в сыром воздухе, уже пахнет весной.
За селом возле водяной мельницы стоит несколько подвод. Из мельницы доносится непонятный разговор. Двое односельчан: один в сивой шапке, а другой в картузе, сидят равнодушно на завалинке и молча следят, как из проруба вырывается с шумом пенящаяся вода, и медленно вращает колесо, дробясь на противоположном конце его в целый дождь радужных сверкающих капель.
У самой двери, облокотясь о косяк, стоит, подперши рукой голову, не молодая уже, но сохранившая остатки прежней красоты женщина. Нужда и горе положили на лице её печать покорности.