Наверно, я погиб. Глаза закрою - вижу. Наверно, я погиб: робею, а потом - Куда мне до нее! Она была в Париже, И я вчера узнал - не только в нем одном.
Какие песни пел я ей про Север дальний! Я думал: вот чуть-чуть - и будем мы на "ты". Но я напрасно пел о полосе нейтральной - Ей глубоко плевать, какие там цветы.
Я спел тогда еще - я думал, это ближе, - Про юг и про того, кто раньше с нею был. Но что ей до меня! Она была в Париже, Ей сам Марсель Марсо чего-то говорил.
Я бросил свой завод, хоть в общем, был не вправе, Засел за словари на совесть и на страх, Но что ей до того! Она уже в Варшаве, Мы снова говорим на разных языках...
Приедет - я скажу по-польски: "Проще, пани, Прими таким, как есть, не буду больше петь!" Но что ей до меня! - она уже в Иране, - Я понял - мне за ней, конечно, не успеть.
Ведь она сегодня здесь, а завтра будет в Осле - Да, я попал впросак, да, я попал в беду! Кто раньше с нею был и тот, кто будет после,- Пусть пробуют они. Я лучше пережду.
Ларисе Лужиной
Наверно, я погиб. Глаза закрою - вижу.
Наверно, я погиб: робею, а потом -
Куда мне до нее! Она была в Париже,
И я вчера узнал - не только в нем одном.
Какие песни пел я ей про Север дальний!
Я думал: вот чуть-чуть - и будем мы на "ты".
Но я напрасно пел о полосе нейтральной -
Ей глубоко плевать, какие там цветы.
Я спел тогда еще - я думал, это ближе, -
Про юг и про того, кто раньше с нею был.
Но что ей до меня! Она была в Париже,
Ей сам Марсель Марсо чего-то говорил.
Я бросил свой завод, хоть в общем, был не вправе,
Засел за словари на совесть и на страх,
Но что ей до того! Она уже в Варшаве,
Мы снова говорим на разных языках...
Приедет - я скажу по-польски: "Проще, пани,
Прими таким, как есть, не буду больше петь!"
Но что ей до меня! - она уже в Иране, -
Я понял - мне за ней, конечно, не успеть.
Ведь она сегодня здесь, а завтра будет в Осле -
Да, я попал впросак, да, я попал в беду!
Кто раньше с нею был и тот, кто будет после,-
Пусть пробуют они. Я лучше пережду.