Эпитеты: серый зимний день; она была загадочна, непонятна для меня; красив почему-то южной, горячей красотой; красота была какая-то индийская, персидская: смугло-янтарное лицо, великолепные и несколько зловещие в своей густой черноте волосы, мягко блестящие, как черный соболий мех, брови, черные, как бархатный уголь, глаза; пленительный бархатисто-пунцовыми губами рот; старозаветные купцы запивали огненные блины с зернистой икрой замороженным шампанским.
Метафоры: разгоралась вечерняя, освобождающаяся от дневных дел московская жизнь; желтоволосую Русь я вообще не люблю. ...пианино звучало началом «Лунной сонаты» — все повышаясь, звуча чем дальше, тем все томительнее, призывнее, в сомнамбулически-блаженной грусти. Полный месяц нырял в облаках над Кремлем. Дошел до Иверской, внутренность которой горячо пылала и сияла целыми кострами свечей.
Эпитеты: серый зимний день; она была загадочна, непонятна для меня; красив почему-то южной, горячей красотой; красота была какая-то индийская, персидская: смугло-янтарное лицо, великолепные и несколько зловещие в своей густой черноте волосы, мягко блестящие, как черный соболий мех, брови, черные, как бархатный уголь, глаза; пленительный бархатисто-пунцовыми губами рот; старозаветные купцы запивали огненные блины с зернистой икрой замороженным шампанским.
Метафоры: разгоралась вечерняя, освобождающаяся от дневных дел московская жизнь; желтоволосую Русь я вообще не люблю. ...пианино звучало началом «Лунной сонаты» — все повышаясь, звуча чем дальше, тем все томительнее, призывнее, в сомнамбулически-блаженной грусти. Полный месяц нырял в облаках над Кремлем. Дошел до Иверской, внутренность которой горячо пылала и сияла целыми кострами свечей.