Мать Родиона Романовича и Авдотьи Романовны Раскольниковых. «Несмотря на то, что Пульхерии Александровне было уже сорок три года, лицо её всё ещё сохраняло в себе остатки прежней красоты, и к тому же она казалась гораздо моложе своих лет, что бывает почти всегда с женщинами, сохранившими ясность духа, свежесть впечатлений и честный, чистый жар сердца до старости. Скажем в скобках, что сохранить всё это есть единственное средство не потерять красоты своей даже в старости. Волосы её уже начинали седеть и редеть, маленькие лучистые морщинки уже давно появились около глаз, щёки впали и высохли от заботы и горя, и всё-таки это лицо было прекрасно. Это был портрет Дунечкинова лица, только двадцать лет спустя, да кроме ещё выражения нижней губки, которая у ней не выдавалась вперёд. Пульхерия Александровна была чувствительна, впрочем не до приторности, робка и уступчива, но до известной черты: она многое могла уступить, на многое могла согласиться, даже из того, что противоречило её убеждению, но всегда была такая черта честности, правил и крайних убеждений, за которую никакие обстоятельства не могли заставить её переступить...»
Мать Родиона Романовича и Авдотьи Романовны Раскольниковых. «Несмотря на то, что Пульхерии Александровне было уже сорок три года, лицо её всё ещё сохраняло в себе остатки прежней красоты, и к тому же она казалась гораздо моложе своих лет, что бывает почти всегда с женщинами, сохранившими ясность духа, свежесть впечатлений и честный, чистый жар сердца до старости. Скажем в скобках, что сохранить всё это есть единственное средство не потерять красоты своей даже в старости. Волосы её уже начинали седеть и редеть, маленькие лучистые морщинки уже давно появились около глаз, щёки впали и высохли от заботы и горя, и всё-таки это лицо было прекрасно. Это был портрет Дунечкинова лица, только двадцать лет спустя, да кроме ещё выражения нижней губки, которая у ней не выдавалась вперёд. Пульхерия Александровна была чувствительна, впрочем не до приторности, робка и уступчива, но до известной черты: она многое могла уступить, на многое могла согласиться, даже из того, что противоречило её убеждению, но всегда была такая черта честности, правил и крайних убеждений, за которую никакие обстоятельства не могли заставить её переступить...»