Мы наступаем. Всюду груды лома, Винтовок, пушек — признаки разгрома. Вот каска, неказистая на вид, С кокардой на боку в траве лежит. Заржавела. Владелец сгнил... Могила На перекрестке высится уныло. Слепили крест, сломав какой-то шест, И каску нахлобучили на крест, Стервятники и тощие вороны Над ним ясин читают похоронный... Тот, кто зарыт здесь, будучи живым, Был множеством желаний одержим: На этих землях властвовать хотел он Помещиком, сатрапом оголтелым. В его воображении тупом Народ наш гордый жалким был рабом. Но горьким был фашист застигнут крахом — Он сам под землю лег холодным прахом. Да, так, фашист, задумал ты хитро, Но не тебе делить страны добро! Аршин земли да крест дубовый в поле — Вот,— как гласит присловье,— серебро, Которое пришлось тебе на долю! Март 1942 г.
ТВОЯ ДОЛЯ
Мы наступаем. Всюду груды лома, Винтовок, пушек — признаки разгрома. Вот каска, неказистая на вид, С кокардой на боку в траве лежит. Заржавела. Владелец сгнил... Могила На перекрестке высится уныло. Слепили крест, сломав какой-то шест, И каску нахлобучили на крест, Стервятники и тощие вороны Над ним ясин читают похоронный... Тот, кто зарыт здесь, будучи живым, Был множеством желаний одержим: На этих землях властвовать хотел он Помещиком, сатрапом оголтелым. В его воображении тупом Народ наш гордый жалким был рабом. Но горьким был фашист застигнут крахом — Он сам под землю лег холодным прахом. Да, так, фашист, задумал ты хитро, Но не тебе делить страны добро! Аршин земли да крест дубовый в поле — Вот,— как гласит присловье,— серебро, Которое пришлось тебе на долю! Март 1942 г.