Побег для героев сопрягается не только со стремлением обрести утраченную свободу, но и с душевной тягой “почувствовать себя вновь солдатами”, вернуть ту ясность мироощущения, которая невозможна в атмосфере лагерных доносов и которая была на войне: “Есть командир, есть цель. Уверенный командир и трудная цель. Есть оружие. Есть свобода. Можно спать спокойным солдатским сном даже в эту пустую бледно-сиреневую полярную ночь”. Неслучайно описание побега строится у Шаламова на военных ассоциациях, что особенно заметно при передаче поведения Пугачева, который раскрывается здесь как личность пассионарного склада: он “скомандовал”, “не велел”, “командование принял майор Пугачев”... Героика этого побега окрашена в рассказе как в возвышенные, так и в безысходно-трагические тона. С одной стороны, сама подготовка к “бунту” высветила в душах людей, так или иначе причастных к данному замыслу, не распыленные лагерем элементы человечности, что становится очевидным в благодарных воспоминаниях Пугачева о “не выдавших” его лагерниках, с которыми он делился своими планами (“никто не побежал на вахту с доносом”), — воспоминаниях, которые даже отчасти “мирили Пугачева с жизнью”. Вместе с тем ощущение обреченности бунта сквозит уже в самих интонациях повествования о побеге и особенно заметно проступает в, казалось бы, спонтанном, полушутливом разговоре Ашота и Малинина об Адамовом изгнании, в подтексте которого сокрыто отчаянное переживание человеком своей отверженности высшими силами.
