ответ:Через низкие ворота города мы вышли в поле и, пройдя шагов сто вдоль каменной ограды, остановились перед узенькой калиткой. Гагин отворил ее и повел нас в гору. С обеих сторон, на уступах, рос виноград, солнце только что село, и алый тонкий свет лежал на зеленых лозах, на сухой земле и на белой стене небольшого домика, стоявшего на самом верху горы.
Мы уселись и принялись за ужин. Ася сняла шляпу. Ее черные волосы, остриженные и причесанные, как у мальчика, падали крупными завитками. Сначала она дичилась меня, но Гагин сказал ей:
— Ася, полно ежиться! Он не кусается.
Она улыбнулась и немного спустя уже сама заговаривала со мной. Ни одно мгновенье она не сидела смирно: вставала, убегала и прибегала снова, напевала вполголоса, часто смеялась. Иногда веки ее слегка щурились, и тогда взор ее внезапно становился глубок и нежен.
День давно погас, и вечер, сперва весь огнистый, потом бледный и смутный, тихо таял
ответ:Через низкие ворота города мы вышли в поле и, пройдя шагов сто вдоль каменной ограды, остановились перед узенькой калиткой. Гагин отворил ее и повел нас в гору. С обеих сторон, на уступах, рос виноград, солнце только что село, и алый тонкий свет лежал на зеленых лозах, на сухой земле и на белой стене небольшого домика, стоявшего на самом верху горы.
Мы уселись и принялись за ужин. Ася сняла шляпу. Ее черные волосы, остриженные и причесанные, как у мальчика, падали крупными завитками. Сначала она дичилась меня, но Гагин сказал ей:
— Ася, полно ежиться! Он не кусается.
Она улыбнулась и немного спустя уже сама заговаривала со мной. Ни одно мгновенье она не сидела смирно: вставала, убегала и прибегала снова, напевала вполголоса, часто смеялась. Иногда веки ее слегка щурились, и тогда взор ее внезапно становился глубок и нежен.
День давно погас, и вечер, сперва весь огнистый, потом бледный и смутный, тихо таял