Стирали на Грушевке бабы, Подолы чуток подоткнув, Водою осенней, озяблой Смывали с одежки войну.
Из грубой дощатой колонки, Устроенной возле моста, Прерывистой ниточкой тонкой В корыта струилась вода.
От взглядов работу не пряча И лишь проклиная ее, Стирали обноски ребячьи Да мелкое что-то свое.
И дружно глазами тоскуя, Глядели сквозь влажную даль На ту, что рубаху мужскую В тугую крутила спираль...
(“Грушевка”)
До чего правдива эта счастливая строка “И дружно глазами тоскуя...”! “Два стихотворения”, “Автобус в пятьдесят четвертом”, “Двор шумел, от восторга хлопал...”, “Это ж Грушевка... Изобьют”, “Зал ожидания”, “Общие вагоны”, “В сорок пятом...”... все эти стихи — звенья в цепи воспоминаний поэта о его детстве и юности. Выстроив книгу по принципу спуска человека с горы, от последних сборников к первым (хотя обычно делают наоборот, чтобы самое лучшее оказалось впереди, чтобы был виден творческий рост поэта), Аврутин как бы бросает вызов самому себе: а почему первые стихи априори должны быть слабее последних? Напротив, хотя бы той же “Грушевкой” он поставил себе столь высокую планку, что должен был всю свою творческую жизнь помнить: выше можно, ниже нельзя. Поэтому “Наедине с молчанием” можно читать с конца. Упомянув название книги, не могу не сделать небольшое отступление, несколько уводящее от разговора о ее достоинствах
Стирали на Грушевке бабы,
Подолы чуток подоткнув,
Водою осенней, озяблой
Смывали с одежки войну.
Из грубой дощатой колонки,
Устроенной возле моста,
Прерывистой ниточкой тонкой
В корыта струилась вода.
От взглядов работу не пряча
И лишь проклиная ее,
Стирали обноски ребячьи
Да мелкое что-то свое.
И дружно глазами тоскуя,
Глядели сквозь влажную даль
На ту, что рубаху мужскую
В тугую крутила спираль...
(“Грушевка”)
До чего правдива эта счастливая строка “И дружно глазами тоскуя...”! “Два стихотворения”, “Автобус в пятьдесят четвертом”, “Двор шумел, от восторга хлопал...”, “Это ж Грушевка... Изобьют”, “Зал ожидания”, “Общие вагоны”, “В сорок пятом...”... все эти стихи — звенья в цепи воспоминаний поэта о его детстве и юности. Выстроив книгу по принципу спуска человека с горы, от последних сборников к первым (хотя обычно делают наоборот, чтобы самое лучшее оказалось впереди, чтобы был виден творческий рост поэта), Аврутин как бы бросает вызов самому себе: а почему первые стихи априори должны быть слабее последних? Напротив, хотя бы той же “Грушевкой” он поставил себе столь высокую планку, что должен был всю свою творческую жизнь помнить: выше можно, ниже нельзя. Поэтому “Наедине с молчанием” можно читать с конца. Упомянув название книги, не могу не сделать небольшое отступление, несколько уводящее от разговора о ее достоинствах